Клиническая техника Кляйн

«Анализ устанавливает контакт с глубокими бессознательными тревогами, и это само по себе дает пациенту чувство, что его понимают, и тем самым возрождает в нем надежду»


Мелани Кляйн
Рисунок красным карандашом, сделанный одним из маленьких пациентов Кляйн
Рисунок одного из маленьких пациентов Кляйн

Фрейд однажды заметил: «Как ни прискорбно, никакой отчет о психоанализе не способен воспроизвести непосредственные впечатления, полученные аналитиком в ходе его проведения». Однако подробный, пошаговый отчет Кляйн о проделанном в 1941 году аналитическом лечении 10-летнего мальчика, известного как «Ричард», очень близко подводит нас к подобному опыту.

«История детского анализа», написанная Кляйн в третьем лице и дополненная множеством размышлений о ее теоретическом понимании, чувствах по отношению к пациенту и технических сложностях во время и после сеансов, практически переносит читателя в кабинет психоаналитика:

«Госпожа К. приготовила маленькие игрушки, блокнот, карандаши и мелки на столе, рядом с которым стояли два стула. Когда она села, Ричард тоже сел, не обращая внимания на игрушки и глядя на нее с настороженным нетерпением, очевидно ожидая, что она что-нибудь скажет. Она предположила, что он знает, зачем он к ней пришел: он испытывает определенные трудности и хочет, чтобы ему помогли их разрешить». (Кляйн, 1961)

«Ричард»

Ричарду 10 лет, его эвакуировали из Лондона в шотландский город Питлохри, чтобы уберечь от бомбардировок во время «Лондонского блица». Он страдает от сильной тревоги и не может посещать школу. Анализ приходится проводить в импровизированном кабинете — в домике  Ассоциации девочек-гайдов— в разгар войны и воздушных налетов на Лондон.

Внутренняя обстановка домика Ассоциации девочек-гайдов, где Кляйн анализировала «Ричарда»
Домик Ассоциации девочек-гайдов в Питлохри, Шотландия, где Кляйн проводила анализ «Ричарда» в 1941 году.

По мере обсуждения переживаемых трудностей, между Кляйн и Ричардом устанавливаются трогательные, живые отношения и развивается явная взаимная привязанность. Ричард хорошо выражает свои мысли и горит желанием их обсудить. С первого сеанса заметно, что Кляйн серьезно относится к его непосредственным тревогам и заботам, а травма войны, бушующей в Европе, постоянно занимает сознание обоих. Но, помимо этого, она с самого начала пытается подступиться к бессознательным фантазиям и тревогам Ричарда, включая те, которые проявляются в его чувствах к ней. Кляйн была убеждена, что прямые интерпретации как положительных, так и отрицательных чувств необходимы для проведения подлинной аналитической работы, и что это подразумевает и интерпретацию переноса, причем с пациентами-детьми — точно так же, как со взрослыми.

Читать подробнее о жизни и работе Кляйн в Питлохри [на английском языке]…...

ПримерработыКляйн: интерпретациярисунка

На двенадцатом сеансе с Кляйн Ричард нарисовал картинку, где, среди прочего, изображалась одна из его «морских звезд»:

Цветной рисунок карандашами и мелками, сделанный «Ричардом» на его 12-м сеансе с Кляйн: корабль, германская субмарина и морская звезда.
Рисунок корабля, немецкой субмарины и морской звезды, сделанный «Ричардом» на его 12-м сеансе с Кляйн.

«Госпожа К. … интерпретировала рисунок так, что голодная морская звезда, младенец, это сам Ричард, а растение — материнская грудь, которая должна его кормить. Становясь жадным младенцем, который желает заполучить мать целиком, но лишен такой возможности, он злится, ревнует и чувствует, что нападает на обоих родителей. Это чувство на рисунке представлено германской субмариной, которая «вероятно» собирается атаковать корабль. Кроме того, Ричард очень ревнует к Джону, другому пациенту госпожи К., которому она тоже уделяет время и внимание. Таким образом, анализ означает кормление. Ричард сказал, что все, что происходит под водой, не имеет никакого отношения к происходящему наверху. Это значило, что одна часть его сознания не знала о жадности, ревности и агрессии, они оставались бессознательными. В верхней части рисунка, отделенной от нижней, он выразил свое желание соединить обоих родителей, чтобы они были счастливы вместе. Эти чувства,  которые были доступны его восприятию, переживались им, как он это ощущал, в высшей части его сознания».

Кляйн в своей характерной прямолинейной манере объясняет Ричарду, как его рисунок раскрывает напряженные драмы, разыгрывающиеся на разных уровнях его психики. Благодаря ее скрупулезному описанию внутренней борьбы Ричарда, можно увидеть, что она поддерживает тесную связь как с его сознательными тревогами, так и с его бессознательными фантазиями: и его агрессией, и его желанием защитить своих близких. По ее мнению, задача каждого из нас, с самого младенчества, состоит в том, чтобы справляться с подобными противоречивыми чувствами любви и ненависти.

Современного читателя, даже сведущего в психоанализе, может шокировать прямолинейность, с которой Кляйн говорит Ричарду о его тревогах, особенно о его сексуальных или садистских фантазиях. Она не смягчает выражения, интерпретируя его страх кастрации, страх поглотить внутренности матери, подвергнуться нападению со стороны искаженного образа отцовского пениса, его желание иметь детей от своей «мамочки» и тому подобное. Многие решат, что такое обращение с ребенком только усилит его тревогу. Однако Кляйн была убеждена, что единственный способ принести ребенку облегчение — установить с ним контакт, а затем выразить словами его худшие страхи и самые тревожные фантазии, какими бы безумными или пугающими они ни казались. Кроме того, она (как и большинство современных аналитиков) считала, что бессознательное невозможно сделать сознательным безболезненно, но что в долгосрочной перспективе понимание и вербализация худших страхов приносят огромное облегчение как взрослому, так и ребенку.

Детская агрессия и вина: интерпретирующая игра

Серо-коричневый рисунок карандашом и мелком, сделанный Ричардом — маленьким пациентом Кляйн.
Рисунок «Ричарда», маленького пациента Мелани Кляйн.

Ричард испытывает огромную тревогу из-за бедствий, которые постигли его близких, включая саму Кляйн. Как и многие дети на приеме у психотерапевта, Ричард, играя, часто изображает события, которые заканчиваются катастрофой. Вот выдержка из середины его анализа:

«Ричард объединил маленькие фигурки в несколько групп: двое мужчин вместе, затем корова и лошадь в первом грузовике и овца во втором. Затем он устроил из маленьких домиков «деревню и железнодорожную станцию». Он обвел поезд вокруг деревни и привел на станцию. Поскольку он оставил слишком мало места, поезд опрокинул дома, и он вернул их на место. Он толкнул другой поезд (который он назвал «электричкой»), и произошло столкновение. Он очень расстроился и заставил «электричку» переехать все остальные предметы. Игрушки свалились в кучу, и он назвал это «беспорядком» и «катастрофой». В итоге стоять осталась только «электричка».

После этого Кляйн говорит Ричарду о чувстве его внутренней катастрофы, вызванной его собственным гневом и разрушительностью. В огорчении, которое он испытал после игры, она видит признак глубокого отчаяния из-за того, что его жестокие, враждебные чувства по отношению к любимому объекту причинили ужасный вред  в его воображении, и что у него не хватит любви или внутренних ресурсов, чтобы все исправить.

Фотография раскрашенных деревянных игрушечных машинок, подобных тем, которые Кляйн использовала в 1920-е годы для работы со своими маленькими пациентами.
Раскрашенные деревянные игрушечные машинки 1920-х годов: подобные фигурки Кляйн использовала для работы со своими маленькими пациентами.

Все дети, когда случается нечто плохое, склонны в глубине души опасаться, что это происходит по их вине: Кляйн полагала, что это приводит к возникновению спутанного психического состояния, в котором чувство вины за свои агрессивные мысли и чувства накладывается на восприятие реального ущерба, причиненного самому ребенку или членам его семьи. У некоторых детей, таких как Ричард, это состояние вызывает настолько сильную тревогу, что она создает торможение в важнейших областях их жизни.

Разговор с детьми об их тревогах

Любой психоаналитик или психотерапевт, работающий с детьми, знаком с такой сценой: кабинет разгромлен, а ребенок охвачен отчаянием. Кляйн одной из первых показала, что овладение приводящими к этому глубоко укоренившимися страхами может принести огромное облегчение ребенку, переживающему подобное состояние.

Ее работа с Ричардом демонстрирует, как подобные интерпретации, сделанные с эмпатией и состраданием, приносят облегчение на самом глубоком уровне — облегчение человека, который чувствует, что его хорошо понимают. Кляйн, как и Фрейд, полагала, что только понимание своих самых темных импульсов и фантазий дает надежду на восстановление разрушенного (репарацию) и на возвращение чувства любви.

«Анализ устанавливает контакт с глубокими бессознательными тревогами, и это само по себе дает пациенту чувство, что его понимают, и тем самым возрождает в нем надежду»

Утешение [Reassurance]

Кляйн не считала, что в клиническом сеттинге «утешение» как таковое полезно для ребенка. Более того, она полагала, что оно вредит аналитическим отношениям в целом, делая их менее глубокими и добросовестными. Хотя ребенок, возможно, желает прямого ответа на вопрос, физического утешения или сочувствия, в анализе, по мнению Кляйн, необходимо обратиться к самым непосредственным и наиболее пугающим чувствам, только так можно достичь подлинного утешения.

Современные игрушки, включая маленьких куколок и деревянных и пластмассовых зверей

Иногда она описывает свои ошибки, когда, избрав более легкий путь, она по просьбе Ричарда дает ему кратковременное утешение или успокаивает его. Однако после каждого такого эпизода обнаруживается, что Ричард не успокоился и стал более тревожным, ощутив, что его агрессивные чувства не были восприняты всерьез.

Кляйн объясняет, что даже ее пациенты-дети могли распознать, когда она вступала в сговор с защитами против боли, предлагая поверхностное утешение и отворачиваясь от болезненной реальности; в эти моменты она чувствовала, что предала их, подорвала их доверие и усилила их чувство одиночества. Сегодняшние детские психотерапевты наверняка сталкиваются с подобной дилеммой при работе с травмированными и уязвимыми  детьми.

Окончание лечения и возрождение надежды

Лечение идет своим чередом, и Ричард так или иначе дает понять, что по мере того, как его внутренние конфликты и тревожные переживания выходят на свет, его тревога уменьшается, а благодарность возрастает. Он все чаще трогательно выражает любовь и признательность к Кляйн. После очередной интерпретации он говорит ей: «Я знаю одно: ты останешься моим другом на всю жизнь». К концу лечения, которое по практическим причинам продолжалось всего четыре месяца, Ричард не излечился полностью, но стал гораздо менее тревожным. Он смог, хотя и не полное время, посещать школу и, по словам родителей, стал гораздо ласковее с ними.

«История детского анализа» — это полученный из первых рук захватывающий отчет о клинической работе Кляйн, красочно и живо показывающий динамику отношений между пациентом и аналитиком. Поскольку работа была написана в самом конце ее жизни, клинический материал Ричарда подается в ней с учетом уже полностью разработанных теорий эмоционального развития  (берущего начало в младенческом опыте), включая такие концепции, как параноидно-шизоидная и депрессивная позиции, проективная идентификация, эдипальные тревоги и связь между любовью, виной и репарацией. Помимо этого, «История детского анализа» заложила основу и план для будущих поколений теоретиков и практиков, которые продолжают разрабатывать и развивать детскую психоаналитическую психотерапию.

Подробнее о наследии Кляйн в области современной детской психотерапии…